На днях в Ярославле мастерская «12» Никиты Михалкова представила спектакль-концерт «Поэзия созидания» по книге «Военные стихи» Сергея Михалкова. Фронтовик, прошедший Великую Отечественную, писал эти строки в тылу и в действующей армии — для солдат, для угнанных в плен, для матерей, жён и детей бойцов. Режиссёры Игорь Сергеев и Евгений Дубовский соединили поэзию и сцену в один незабвенный акт памяти.
Но главное признание прозвучало не со сцены — его сделал сам Никита Сергеевич, говоря об отце. Эпизоды своей биографии и отношение к кинематографу режиссер раскрыл на творческом вечере, который прошел в Ярославле 3 июля. В материале yar.aif.ru публикуем самые яркие отрывки из рассказа Никиты Михалкова.
«Я не Михалков, меня нашли в развалинах»
Детство для Никиты Михалкова было особенным временем. Теплые отношения внутри семьи — мечта. В доме царила атмосфера строгости. Родители — писатель Сергей Михалкова и поэтесса Наталья Кончаловская — были требовательными. Они серьезно относились к сыновьям — Никите и его брату Андрею.
Сергей Владимирович Михалков — это имя, которое знает каждый ребёнок в России. «Дядя Стёпа», «А что у вас?», «Праздник непослушания» — его стихи стали частью национального кода. Но за этим всенародным признанием скрывался человек, которого его собственный сын по-настоящему понял только после 40 лет.
«Личность его была абсолютно скрыта, — признаётся Никита Сергеевич. — Его любовь, которую я по-настоящему понял, когда мне было больше 40 лет. Я понял, что всё, что было внешне — холодность и равнодушие, — было маской. Он всё время пульсом жил внутри нас».
Но в детстве известность отца и его холодность к маленькому Никите толкали будущего режиссера на самые безумные выходки.
Четвёртый класс, Москва. Мальчик Никита опаздывает на урок. Учительница спрашивает: почему? И слышит ответ, от которого у любого педагога того времени перехватило бы дыхание: «В гостях у нас был пианист Святослав Рихтер, он всю ночь играл на рояле, порвал две струны — и я не мог уснуть».
Для мальчика, выросшего в деревне, это звучало как что-то из параллельной вселенной. Но одноклассникам было всё равно. Они поколачивали его по двум статьям: за то, что он Михалков, и за то, что он толстый. И тогда ребёнок придумал гениальный выход. Он остался после уроков и сказал классной руководительнице: «Знаете, я не Михалков. Меня в 1945 году нашли в развалинах и усыновили». Учительница поверила. Но счастье длилось ровно до первого родительского собрания, на которое пришла мама.
Эта история — не просто забавное воспоминание. В ней — ключ к пониманию того, как формировался характер человека, которому позже предстояло стать одной из самых ярких и противоречивых фигур в русской культуре.
Корь, растопившая сердце
Точкой невозврата для отца и сына стала болезнь. Уже взрослый мужчина, Никита Михалков, заболел корью и попросил отца посидеть с его детьми. Сергей Владимирович согласился: «И он стал чаще ко мне заходить, и стало тепло, взаимопроникновение появилось какое-то».
В этой простой фразе — целая жизнь. Сорок с лишним лет дистанции, иллюзия холодности, и — один шаг, один разговор, одна просьба, которая сломала стену. Оказалось, что за ней — не лёд, а озорство, искренность и та самая детскость, которую так точно описала мать поэта: «Серёже всегда 12 лет».
Когда Сергею Михалкову было 85, Никиту попросили почитать его стихи в Большом театре. И случилось то, чего он не ожидал: «Я обалдел, насколько это гениальные стихи. Это не стихи, написанные взрослым для детей. Это написано словно сверстником».
В этом, наверное, и есть главный секрет Михалкова-старшего. Он не учил детей жить — он жил вместе с ними. Его «Дядя Стёпа» — не назидание, а игра. Его басни — не мораль, а озорное зеркало. Он написал около 250 басен — начал по совету Алексея Толстого и высмеивал человеческие пороки так метко, что эти тексты не стареют.
«Лиса и бобёр», «Заяц во хмелю», «Лев и ярлык» — каждая строка дышит не назидательностью, а жизнью. Потому что их писал человек, который сам оставался ребёнком.
«Это стало ширпотребом — гнать сюжет»
Говоря о природе актёрской профессии, Никита Сергеевич без тени пафоса проронил: «Актёры друг друга не любят. Они ревнивы, зависимы от отношения к себе. Сериалы погубили многих. Они тянутся за медийностью, за тем, что приносит успех».
Его собственный путь в профессию начинался не с триумфа, а с комичного провала. Первую роль он получил в 15 лет. Брат Андрей снимал курсовую работу под названием «Брат». Никита уговорил взять его на съёмки — и проспал: «Получил затрещину, в такси наслушался слов о том, какой я козёл. Актриса ушла, оператор ждал. Нужно было снять сцену, как женщина возвращается домой. И брат втиснул меня в шубу жены, надел на меня каблуки — и я шёл в кадре на этих каблуках, ковыляя и рыдая». Это было унизительно и гениально. Потому что именно так — через готовность быть любым, даже смешным, даже нелепым — начинается настоящее кино.
«Кино — это живой организм, — говорит Михалков. — Если в тебе нет ощущения, что это твоя жизнь и что ты ей себя посвящаешь, высот не добиться». Он остро переживает то, что происходит с индустрией: «Теперь можно взять телефон и снимать кино. Казалось бы, зачем учиться? Это наплодило непрофессиональных режиссёров. Сериалы — закрученный сюжет, а кино там нет. Крупные планы можно снимать в любое время. Это стало ширпотребом — гнать сюжет и фабулу. Репетиций нет». Сам он перед каждой картиной репетирует хотя бы две недели — чтобы актёры привыкли друг к другу, перестали бояться. И только тогда возникает атмосфера погружения, без которой кино превращается в товар.
Рассуждая о природе нового в искусстве, Михалков беспощаден: «Сегодня то новое, что приходит, выдают за новое. Унитаз, поставленный в выставочном зале, — это удивительно. Это жулики, с**ка! Проблема в том, что мы называем новым потерю профессионализма. Ремесло — великое слово, это умение раскрыть гения. Любительщина выдаётся за профессионализм. Режиссёры не могут помочь актёру ни на экране, ни на сцене». Великие мастера прошлого — те, о ком говорят с почтением, — уходили в новое блистательно именно потому, что владели ремеслом. Они умели создавать это «другое».
Балабанов, по мнению Михалкова, остаётся режиссёром нашего времени. И авансы тем, кто только набирает силу, он раздавать не торопится. «Сергей Бондарчук — его фильмы „Судьба человека“ или „Они сражались за Родину“ — это вещи внепоколенческие. Человек научился разговаривать с людьми на одном языке, затрагивая общие чувства, — вне зависимости от возраста. „Искусство должно потрясать, попадать в душу и сердце, минуя промежуточную посадку в области интеллекта“, — как говорил Ингмар Бергман».
«Следует научить молодёжь читать»
Никита Михалков постарался рассказать о каждой интересующей его сфере жизни. О семейном кино режиссер порассуждал с иронией: «Ставится задача снять фильм, на который семья может пойти и получить удовольствие и смысл. Но это любой хороший фильм. Когда в уменьшении демографии винят сериалы, где мама замученная, а отец пьёт, — это странно. Ведь важно не то, что ты видишь, а то, с чем ты уходишь. Как можно бороться со злом, не показывая его?»
Про клиповое мышление и будущее — жёстко: «Для начала следует научить молодёжь читать книги. Искусственный интеллект — великая вещь, потрясающий прогресс. Но он не существует отдельно от человека. И если он не находится в руках национального интеллекта, это враждебный интеллект. На первом месте у каждого человека должны стоять национальные интересы».
Поговорил и про Ярославскую область — истоки его жизни, землю, которая его воспитала: «Село Петровское — это вотчина моего прадеда, деда моего отца. Сама Ярославская губерния со всеми вытекающими корнями является жемчужиной русской культуры и зодчества. Я много и часто здесь бывал. Для меня это родной край».
Подписывайтесь на АиФ в  MAX
|
«Для меня это родной край»: Никита Михалков встретился с ярославцами 
«Отца читают до сих пор»: Никита Михалков рассказал о своей семье 
Театральная неделя: Башмет, Бабкина и Михалков выступят в Ярославле 
«Оскорбление реки». Михалков высказался о провале ярославского экопроекта